Три августовских дня

Featured Image

25 лет назад – 19–21 августа 1991 года – в Москве произошли драматические события, вошедшие в историю под названием «августовский путч».

Согласно официальной версии, отдыхавший в Крыму президент СССР Михаил Горбачев был отстранен от власти созданным в те дни Государственным комитетом по чрезвычайному положению (ГКЧП), в который вошли все высшие руководители страны, включая вице-президента СССР, главу правительства и руководителей Минобороны, МВД и КГБ СССР. В Москву были введены войска.

Центром противостояния ГКЧП стал российский Верховный Совет. Президент РСФСР Борис Ельцин и председатель Верховного Совета РСФСР Руслан Хасбулатов возглавили оборону Белого дома. Их поддержали сотни тысяч москвичей.

Вопреки ожиданиям защитников Белого дома, верные ГКЧП войска так и не решились на штурм. Через три дня все было кончено: члены ГКЧП оказались за решеткой, Михаил Горбачев вернулся из Фороса и объявил о роспуске поддержавшей путчистов КПСС, а подлинным хозяином положения в стране стал Борис Ельцин.

До распада Советского Союза оставались считанные месяцы, до начала конфликта между Ельциным и Хасбулатовым – меньше года, до расстрела

Белого дома в октябре 1993-го – чуть более двух лет…

Журнал «Историк» встретился с непосредственными участниками событий августа 1991 года: одним из немногих оставшихся в живых членов ГКЧП Олегом Баклановым, занимавшим в то время посты секретаря ЦК КПСС и заместителя председателя Совета обороны при президенте СССР, и находившимся по другую сторону баррикад тогдашним председателем Верховного Совета РСФСР Русланом Хасбулатовым. Нам было интересно узнать, как видятся им теперь эти события четвертьвековой давности.

МЫ ПРОЯВИЛИ МЯГКОТЕЛОСТЬ

-e1468232168972

«Советская власть в конечном счете погибла из-за своей гуманности. Надо было на все наплевать и, вопреки Конституции, арестовать 20–30 человек. Поначалу был бы, конечно, шум, но потом бы он стих. А страна осталась бы», – уверен бывший заместитель председателя Совета обороны при президенте СССР Олег Бакланов.

ПУТЧ – ЭТО СЛОМ СИСТЕМЫ

– События 19–21 августа 1991 года называют путчем. Согласны ли вы с таким определением?

– Определение «путч» исходит от Горбачева, и оно неверное. Анатолий Иванович Лукьянов [последний председатель Верховного Совета СССР. – «Историк»] в одном из интервью сформулировал суть того, что 25 лет назад Горбачев назвал путчем, и тех событий, которые последовали: «Где вы видели путч, который не ломает ни одно государственное учреждение? Путч – это слом системы. А тут все осталось на своем месте – Верховный Совет, правительство. Где вы видели переворот, который имеет целью не изменение общественного строя, а защиту того строя, который был? Переворот в защиту советской власти. Интересный переворот! Но уже за августовскими событиями последовали три настоящих переворота: в сентябре 1991-го – антикоммунистический, в декабре 1991-го – антисоюзный, в сентябре-октябре 1993-го – антисоветский». С таким анализом ситуации согласен и я. Вполне вероятно, что мы оказались жертвами особо изощренного, сатанинского сценария, разработанного Горбачевым и его ближайшими соратниками Александром Яковлевым и Эдуардом Шеварднадзе, а также Борисом Ельциным и направленного прежде всего против партии и народа. Хорошо, что над этим теперь размышляют многие.

– Был ли президент СССР Михаил Горбачев причастен к заговору ГКЧП?

– 18 августа мы встречались с Горбачевым в Форосе. Мы с ним обо всем договорились, все было ясно. Шла речь о введении чрезвычайного положения. А потом… Потом он назвал нас изменниками Родины. Горбачев вместо того, чтобы спасать государство, предпочел прятаться, уклоняться и отсиживаться.

Тогда мы сказали Горбачеву, что прежде, чем выходить на подписание, нужно или здесь собраться, в Форосе, и обсудить эти вопросы, или ехать в Москву и эти вопросы обсудить дополнительно там. А Горбачев, как всегда, говорил и «да» и «нет». То есть, с одной стороны, он как бы согласился со всеми нашими доводами и дал нам, что называется, возможность действовать, но, с другой стороны, зарезервировал свое мнение в том смысле, что он нам отказал. Горбачев публично в этом признался и писал об этом и в книге, и в статьях.

Юридический акт «О чрезвычайном положении» был разработан по его инициативе, обсуждался и был принят на Верховном Совете СССР за несколько месяцев до этих событий. Документ подразумевал защиту конституционного строя. Это назрело уже тогда. Были вспышки в Тбилиси, в Баку, волнения в прибалтийских республиках. В то время это было уже апробировано, как принято говорить. Но как впоследствии оказалось, Горбачев – это человек, предавший идеалы, с которыми пришел к власти. Он не сделал многого из того, что был обязан по Конституции сделать. Президент не должен был уходить в этот критический момент в отпуск, а должен был собрать всех и обсудить то, что предлагал подписать. Этого не делалось. Он уходил от ответственности, как всегда.

Горбачев избегал конкретики в обсуждении решений. Например, в Форосе он действительно нам сказал: «Черт с вами! Делайте что хотите!» А 3 августа, за пол-месяца до создания ГКЧП, на заседании Совета министров говорил почти дословно так: мы – как в горах, поэтому должны работать в условиях чрезвычайного положения, иначе лавина обрушится, все погибнет. И добавил: «Я ухожу в отпуск, а вы оставайтесь на местах, разруливайте ситуацию». На следующий день я в числе ближайших подчиненных Горбачева провожал его в аэропорт. Там он повторил свой запрет выезжать на отдых министру обороны СССР Дмитрию Язову, председателю КГБ Владимиру Крючкову, члену Политбюро ЦК КПСС Олегу Шенину и некоторым другим: «Оставайтесь на местах, контролируйте ситуацию».

– На создание ГКЧП руководителей СССР спровоцировало намеченное на 20 августа 1991 года подписание Договора о Союзе Суверенных Государств. Чем договор был так опасен?

– Это было разрушение государства. Давайте исходить из результатов референдума марта 1991 года. Народ однозначно высказался за Союз. Подписание договора 20 августа было бы явным нарушением действующей Конституции СССР. По сути, распускался Союз! Что касается самого проекта договора, то меня с ним не ознакомили. Я прочитал его урезанный текст только накануне предполагаемого подписания, в прессе. Здесь самое главное – проект не обсуждался на сессиях Верховного Совета СССР, не говоря уже о съезде. А документ требовал рассмотрения в парламенте, внесения профессиональных поправок. Мне звонили депутаты, спрашивали, что происходит. Как вообще можно в таком вопросе действовать в обход главного законодательного органа страны? СССР как единое государство в результате горбачевского договора переставал существовать. Это дало всем нам, участникам ГКЧП, один импульс: немедленно спасать страну, защитить народ.

– Как вы оцениваете программу ГКЧП по выходу страны из кризиса с позиций сегодняшнего дня?

– Просмотрите сейчас незашоренными глазами опубликованные 20 августа 1991 года документы, подписанные в том числе и мной. Анализ ситуации, который был сделан, до сих пор представляется мне точным. Мы были обеспокоены зашедшей в тупик перестройкой, межнациональными конфликтами, увеличивающимся потоком беженцев, предупреждали об опасности натиска со стороны преступности, о пугающем росте насилия, беззакония, о вопиющей безнравственности и коррупции, были встревожены близящимся распадом Советского Союза. Мы били в набат в связи с реальной угрозой установления необузданной личной диктатуры в стране, что в дальнейшем и произошло. Диагноз критическому состоянию страны и меры, которые мы намеревались провести в жизнь, с высоты сегодняшнего дня кажутся в целом правильными и даже очевидными.

Мы не выступали против преобразований, как это часто преподносят. То, что систему нужно реформировать, было ясно еще задолго до провозглашения перестройки. И реформирование постепенно шло. Но нужно было идти к многоукладной экономике, не разрушая огромного потенциала, созданного в СССР к 1985 году.

А что получилось вместо этого? К 1991 году обобщенный экономический индекс страны снизился до 80% от минимально достигнутого ранее, а годовой темп конверсии при поддержке президента СССР превысил 30%. Это приводило к дезорганизации работы предприятий ВПК, объем продажи оружия другим странам снизился с 12–13 млрд рублей до 3–4 млрд, в то время как у США он вырос с 14–15 млрд долларов до 22–23 млрд. Односторонние уступки в пользу Соединенных Штатов и НАТО сводили на нет геополитическое равновесие сил в мире. Именно в такой ситуации нам приходилось действовать. В правительство должны были прийти практики – директора, свежие силы. Следовало сбить волну социальной неудовлетворенности. Частный сектор не смог восполнить потери в общем объеме производства и реализации услуг. Надвигающуюся экономическую катастрофу стал ощущать каждый трудящийся, пенсионер, школьник, студент. Вспыхнули межнациональные конфликты. Мне часто бывало стыдно смотреть в глаза людям, поездки в регионы оборачивались пыткой. Слово «перестройка» превращалось в издевательство. Прогноз: дальнейшее падение экономики, ухудшение ситуации в армии. Везде клин. Каков же выход?

У Союза были колоссальные возможности. С одной стороны, надо было объявить частную собственность священной, то есть дать гарантии этому экономическому направлению деятельности (разумеется, в известных пределах, чтобы, допустим, недра с их огромными запасами нефти, газа, угля не попали в частные руки и не достались заграничным магнатам). А с другой стороны, нельзя было допускать разрушения существовавших форм управления государственным сектором.

Мы были наивны, несмотря на возраст и опыт работы. Мы считали, что живем в едином государстве. Мы не сумели подключить СМИ и провести разъяснительную работу. Если бы Советский Союз сохранился, было бы меньше преступлений и больше справедливости…

«Мы четко знали, что не должна пролиться кровь…»

– Входило ли в планы ГКЧП физическое устранение Бориса Ельцина и Руслана Хасбулатова?

– Нет, так вопрос не ставился. Наоборот, речь шла исключительно о том, чтобы не допустить крови. Мы ничего не боялись, однако не хотели прямого столкновения. Понимали, что найдутся люди, готовые кричать: «Арестовали нашего Бориса Николаевича!», и будут жертвы, как те ребята, которые погибли под мостом [в ночь с 20 на 21 августа в тоннеле под проспектом Калинина (ныне Новый Арбат) погибли трое – Владимир Усов, Дмитрий Комарь и Илья Кричевский, единственные жертвы среди противников ГКЧП; позднее им были присвоены звания Героев Советского Союза. – «Историк»]. Мы не хотели, чтобы началась катавасия.

Это сейчас мы понимаем, что эти жертвы несоизмеримы с теми, что принесли, например, события октября 1993 года. Сколько тогда погибло людей по вине Ельцина? Лишь по официальным данным – полторы сотни человек…

План ареста Ельцина проговаривался. Так, генерал армии Валентин Варенников из Киева постоянно слал нам телеграммы, требуя его арестовать. Но этим, конечно, должны были заниматься силовики. А они не только не арестовали Ельцина, но, более того, выпустили 19 августа с госдачи. Ельцину ведь по статусу полагалась охрана. Когда же он вернулся от президента Казахской ССР Нурсултана Назарбаева на дачу, его там не «закрыли», не изолировали, а, напротив, спокойно отпустили в Белый дом. Разве это можно было делать?!

– Готовился ли штурм Белого дома? Если да, то почему он не состоялся?

– Если бы готовился – то состоялся бы. Такой вопрос даже не рассматривался. Нельзя воевать со своим народом. Как можно разработать план за два-три дня? Наша задача состояла прежде всего в том, чтобы избежать кровопролития. А Ельцин и его окружение неожиданно оказались настроенными агрессивно, они были очень возбужденными и нервными. Да, 19 августа в Москву вошли танки, но мы четко знали, что не должна пролиться кровь. Трое погибших парней – на совести окружения Ельцина, которому нужна была кровь, чтобы довершить свое черное дело по захвату власти в стране и уничтожению СССР.

– Существовала ли связь между членами ГКЧП и Ельциным в эти дни?

– Как-то мы с Шениным поехали к Крючкову. Он при нас позвонил Ельцину. Говорит: «Надо же знать меру!» Тот ему отвечает: «Я гарантирую, что никаких эксцессов не будет». Вроде бы оба понимали, что следует избегать провокаций. Тогда же они договаривались о будущем совместном визите к Горбачеву. Но со стороны Ельцина это были только слова.

Мы знали, что могут быть провокации, что на нас лежит ответственность, чтобы их не допустить. И когда мы увидели, что Ельцин не останавливается и идут разговоры о том, что, мол, ГКЧП скоро начнет аресты, Язов (и я его в этом поддержал) вывел войска. Я его понимаю. Он не хотел, чтобы его войска были втянуты в кровавую бойню. Лично я – тоже. Поэтому дер­жал связь с регионами. Объяснял: «Главное – не допустить кровопролития». Если бы сразу в нескольких «горячих точках» Москвы произошло то, что произошло под мостом на Арбате, то была бы большая кровь и за нее пришлось бы отвечать головой.

НАДО БЫЛО НА ВСЕ НАПЛЕВАТЬ

– Согласны ли вы с мнением, что создание ГКЧП подтолкнуло процесс распада СССР?

– Если бы был подписан новый Союзный договор, то уже 20 августа 1991 года вместо страны мы имели бы «облако в штанах». То, что и свершилось впоследствии. Возвращаясь к вопросу о проекте договора, повторю, что он готовился келейно. Мы впервые ознакомились с его формулировками 17 августа благодаря публикации в «Московских новостях». Не узнали бы –  может, и не было бы никакого ГКЧП… Ведь никто из нас на новоогаревских встречах, где готовили этот проект, не присутство­вал. Для нас их результат был как снег на голову. Поэтому мы ничего фундамен­тально к созданию ГКЧП не прорабатыва­ли. Да, были встречи, но на уровне «пого­ворили – разошлись». И все. Спонтанно. А тут вдруг выяснилось, что проект догово­ра полностью противоречит мартовскому референдуму 1991 года, что о социализме речь в нем практически не идет, что респу­блики фактически становятся суверенны­ми государствами. При этом заключение Совета министров по проекту Союзного до­говора было отрицательное, а заключения Верховного Совета не было вовсе. А по за­кону оно должно было быть. Я весь текст проекта в «Московских новостях» прочел. Мне позвонил Крючков, потом и Язов. На­чали обсуждать, что происходит. Всем ста­ло понятно, что 20 августа Горбачев с Ель­циным отдадут нас на заклание.

– Сожалеете ли вы о том, как действовали в августе 1991 года?

– Мы проявили мягкотелость. Совет­ская власть в конечном счете погибла из-за своей гуманности. Мы хотели только одного: не дать подписать Союзный договор и привести ситуацию в соответствие с Конституцией. Думали, что после этого все наладится само собой. Непроститель—ная наивность! Надо было на все напле­вать и, вопреки Конституции, арестовать 20–30 человек. Ни в коем случае ника­кого кровопролития! Собрать Верхов­ный Совет СССР. Обсудить там ситуацию. И предать этих арестованных суду. И это было бы однозначно правильное реше ние. Поначалу поднялся бы, конечно, шум, но потом бы он стих. А страна осталась бы.

Отрицательное влияние на ситуацию оказывала и неопределенность позиции главы государства. У нас было понимание, что политика Горбачева изжила себя, при­носит вред. Но мы не критиковали прямо его политику, откладывали этот вопрос на будущее. Сами мы за власть не боролись. Нам было достаточно тех полномочий, ко­торые мы и так имели. Горбачев же не по­могал тем, кто стремился сохранить союз­ное государство.

Да, это была попытка спасти страну. Но средства оказались негодными, потому что у нас не было высшей бдительности. И нам не удалось приостановить разруше­ние Советского Союза. Это трагедия, траге­дия нашего народа и тех народов, которые живут на территории бывшего СССР.

«Переворот способствовал Дискредитации государства»

DSC8675

«Группа лиц вообразила себя “спасителями отечества”. Они свергли президента страны, а другие органы власти поставили в сложнейшее положение», считает бывший председатель Верховного Совета РСФСР Руслан Хасбулатов.

«При чем тут союзный договор?»

– Согласны ли вы с определением «путч», которое дали августовским событиям 1991 года?

– Путч, или государственный перево­рот, – это неожиданные, внезапные дей­ствия определенных военно-политиче­ских сил, противоречащие Конституции страны и направленные на захват госу­дарственной власти в форме реализации заговора этих сил. События 19–21 августа 1991 года правильнее называть попыткой путча, которая провалилась, ведь намере­ния заговора не реализовались. Хотя тог­да, в то время мы, лидеры России, рассма­тривали эти события как путч – реальный государственный переворот, направлен­ный на устранение действующего прези­дента СССР Михаила Горбачева, а также руководства Российской Федерации.

– Вы уверены в том, что президент СССР Михаил Горбачев не был прича­стен к заговору и созданию ГКЧП?

– Я не считаю его причастным к этому заговору. Но противники Горбачева уве­ряют в обратном. Позже я беседовал с ним и многими другими высокопоставленны­ми лицами, людьми, хорошо осведомлен­ными в отношении этих событий, изучил большое количество документов. И при­шел к выводу, что Горбачев не был в ка­кой-либо прямой форме причастен к путчу и он его не санкционировал. Когда чле­ны этого ГКЧП (еще тайного) прилетели к нему в Форос и убеждали в необходимо­сти введения чрезвычайного положения, Горбачев их выслушал, не согласился, но в конце концов сгоряча сказал: «Ну иди­те и делайте что хотите!» Эту фразу мож­но трактовать, конечно, и как согласие на введение чрезвычайного положения. Но это чрезмерно искусственная трактовка. Где его письменное одобрение этой ак­ции, где визы? Даже при Сталине крупные решения оформлялись письменно. На мой взгляд, просто несерьезно ссылаться на «устные договоренности» о чем-то.

Главным организатором путча был председатель КГБ СССР Владимир Крюч­ков. Он оказывал большое влияние на премьер-министра СССР Валентина Пав­лова, человека слабого и не подготов­ленного к этой высокой должности. Хотя, в общем-то, Крючков был неплохим чело­веком…

– Считается, что создание ГКЧП было спровоцировано намеченным на 20 августа 1991 года подписанием Договора о Союзе Суверенных Госу­дарств…

– В какой-то мере это так. Дело в том, что горбачевский проект договора, а так­же его непрерывное обсуждение создали предпосылки к ослаблению государствен­ного строя СССР. Согласно положениям договора, во-первых, республики полу­чали громадные права, а, во-вторых, ав­тономные республики приравнивались к союзным! В целом проект был плохой, противоречивый. Он стал результатом не­конструктивного Новоогаревского процес­са, в котором участвовало огромное ко­личество разных сомнительных людей, включая представителей из республик и автономий, а также из числа «новых де­мократов». Тогда внезапно «проснулись» сепаратистские и национальные тенден­ции на окраинах, и это отразилось на дан­ном документе. Но его можно было под­писать, исключив пункты, касавшиеся правоотношений СССР с союзными респу­бликами и России – со своими субъектами Федерации.

– А был ли смысл подписывать такой документ?

– Вообще-то не было. Но общественное мнение было накалено, и отказ от подпи­сания выглядел бы неприличным. Я счи­таю, что сама проблема Союзного договора явилась одной из главных причин про­цессов дезинтеграции страны. Напомню, в 1922 году был подписан Союзный дого­вор (РСФСР, Украина, Белоруссия, Закав­казская Федерация в составе Армении, Грузии, Азербайджана), на базе которого и был образован Союз Советских Социали­стических Республик (СССР). Союзный до­говор был инкорпорирован в Конституцию СССР 1924 года и перестал существовать. Потом появились Конституции СССР 1936 и 1977 годов. Затем вполне демократиче­ская «горбачевская» Конституция, вернее, отредактированный при Горбачеве вари­ант «брежневского» Основного закона.

Поэтому можно было работать над новой Конституцией страны. При чем тут Союз­ный договор? Зачем его вытащили из нафталина? А когда вытащили, у лидеров союзных республик, особенно тех, которые не подписывали его в 1922 году (прежде всего прибалтийских), возникло желание получить больше самостоятельности вне действующей Конституции СССР. Факти­чески Горбачев и породил проблему се­паратизма. Сама идея Союзного договора была порочная, провокационная.

«Группа лиц вообразила себя “спасителями отечества”»

– Вы хорошо помните утро 19 авгу­ста 1991 года?

– Конечно. Встал рано утром, вклю­чил телевизор и, как и все граждане Со­ветского Союза, узнал о том, что создан какой-то ГКЧП – Государственный коми­тет по чрезвычайному положению. Далее сообщили, что Горбачев болен, исполняю­щим обязанности президента СССР назна­чен вице-президент Геннадий Янаев. Еще сообщали о какой-то «новой программе преобразований» и т. д. Было ясно: это го­сударственный переворот, путч.

– Как вы оцениваете программу ГКЧП по выходу страны из кризиса с позиций сегодняшнего дня?

– Ну, это не вполне программа, а ско­рее комплекс мер, причем доволь­но серьезных и полезных. Я всех членов ГКЧП ранее знал: это неплохие люди, хо­рошие специалисты. И когда они в тюрь­ме сидели, благожелательно к ним отно­сился, рекомендовал генпрокурору не воспринимать их как врагов. Они же не были изменниками Родины. Просто люди ошиблись. Я был против заговорщических методов, но не против этих людей и пред­ложенных ими мер!

Меры по выходу из кризиса предлага­лись рациональные, но возникал ряд кон­кретных вопросов. Почему эти меры не были изложены на заседании Совета ми­нистров или Верховного Совета СССР? Почему не добились их принятия закон­ным путем? Зачем было устраивать госу­дарственный переворот? Ведь переворот способствовал дискредитации государ­ства, породил мнение о слабости СССР. Это очень сильно ударило по социалисти­ческому идеалу и советскому строю, дис­кредитировало эти ценности, которые разделялись абсолютным большинством населения. Хочу специально подчеркнуть: в СССР было очень мало людей, высту­павших против социалистического строя. Но при этом было много недовольных вла­стью и своим материальным положением. И власть для этого дала поводы. Однако все проблемы следовало решать законным образом, как это полагается в государстве.

А здесь, видите ли, группа лиц вооб­разила себя «спасителями отечества». По сути дела, они свергли президента страны, а другие органы власти поставили в слож­нейшее положение. Объявили, что Горба­чев болен, ввели в Москву войска. Это же ненормально! Абсурд какой-то!

– Как вы думаете, входило ли в планы ГКЧП физическое устранение Ельцина и Хасбулатова?

– Физической расправы они не плани­ровали. Хотя 19 августа нам это было еще неясно и мы рассматривали худшие вари­анты развития событий. Конечно, изряд­но опасались и провокаций, и физической расправы. Ситуация сложилась предельно напряженная. Это не было игрой.

Только потом я узнал, что нас с Ельци­ным планировали вывезти за город и про­вести там с нами переговоры. Кажет­ся, Ельцину хотели предложить какой-то крупный пост. Но об этом стало известно уже позже, из бесед с участниками ГКЧП и из ряда документов, которые ко мне поступили.

– На что рассчитывали члены ГКЧП?

– Они хорошо знали Ельцина и рас­считывали на то, что он испугается. Рассчитывали на вражду между Горбачевым и Ельциным, а также на то, что мы не су­меем мотивировать народ для выступле­ния против их выходки. Отчасти они ока­зались правы: Ельцин действительно испугался. Когда в семь утра 19 августа я зашел к нему, на пороге стояли хмурый Александр Коржаков, его охранник, и рас­терянная жена президента России, Наина Иосифовна. Вбегаю в спальню на втором этаже к Ельцину. А он, полураздетый, не­опрятный, сидит на кровати. С удивлени­ем посмотрел на него, спрашиваю: «По­чему вы не одеваетесь?» И вдруг слышу: «Руслан Имранович, все потеряно! Крюч­ков нас переиграл!» Ельцин всегда боял­ся и Крючкова, и Горбачева. В ответ заме­чаю: «Как это переиграл? Драться надо, а не сдаваться!»

Второй раз Ельцин испугался несколь­ко позднее. Уже ночью ко мне в кабинет прибыли московские руководители Гав­риил Попов и Юрий Лужков (последний вместе с молодой женой). Вдруг букваль­но вбегает Коржаков, с порога кричит, чтобы я прошел к Ельцину, и мгновен­но исчезает. Я подумал, что что-то слу­чилось. Побежал к нему. Нашел Ельци­на в гараже. Он увидел меня и говорит: «Руслан Имранович, через полчаса бу­дет штурм. Нас с вами приказано убить. Я договорился с американцами, они нас ждут в посольстве США. Надо срочно туда ехать». Отвечаю: «У меня здесь 500 депу­татов. Я с вами в посольство США не по­еду». Разворачиваюсь, иду в лифт и че­рез кабинет Ельцина направляюсь к себе.

Мысли были нелегкие. Думал: как сказать людям о том, что Ельцин сбежал в амери­канское посольство? Он же у нас знамя! Через 15 минут раздается звонок от Ель­цина. Беру трубку и слышу его голос: «Рус­лан Имранович, вы отказались ехать в по­сольство США. И я тоже отказался. Будем вместе воевать. Я спускаюсь в подвал». Вот он из подвала и «руководил» разгро­мом ГКЧП. (Смеется.)

– Как вы думаете, почему в итоге не состоялся штурм Белого дома?

– Его не было по причине мудрости и высокой порядочности, наличия совести и чести у наших военных. Вечная память генералу Владиславу Ачалову, командиру советских десантников. Тогда он был пер­вым заместителем министра обороны СССР и оказывал огромное влияние на министра обороны СССР Дмитрия Язова и в целом на войска.

Ведь на защиту Белого дома пришли простые советские люди: рабочие, инжене­ры, преподаватели, студенты. По настрою народа было видно, что они не разбегут­ся, а если потребуется, то и под танки пой­дут. А советские военные сами были вы­ходцами из народа. Они сказали Язову, что в случае штурма Белого дома произой­дет большое кровопролитие. Язов вместе с Ачаловым поехал к Белому дому, посмо­трел, что там происходит. После этого он отправил Ачалова на заседание коллегии КГБ СССР с заданием сообщить, что ар­мия участия в штурме Белого дома прини­мать не будет. Ачалов пошел и решительно об этом заявил. В сложившейся обстанов­ке члены ГКЧП не решились дать приказ на штурм.

– А если бы приказ поступил?

– Если бы дали приказ «Альфе», «Витя­зю» и другим подразделениям, то при всем благородстве служивших там людей они бы этот приказ выполнили. И Александр Ле­бедь его бы выполнил. Хотя он был среди тех военных, кто доложил министру обороны, что при штурме будут большие жертвы. В ко­нечном счете Язов убедился в том, что нель­зя давать такой приказ. Да он и сам, старый вояка, честный солдат, прошедший Вели­кую Отечественную войну, не хотел проли­вать кровь людей. А когда военное руковод­ство армии отказалось отдать такой приказ войскам, не решился на это и Крючков.

О роли ГКЧП в распаде СССР

– Согласны ли вы с мнением, что создание ГКЧП подтолкнуло процесс распада Советского Союза?

– Несомненно. После путча сложи­лась уникальная ситуация. Союзных ор­ганов власти нет. Совета министров СССР нет. Верховный Совет СССР обезглав­лен и фактически распался. В нем не на­шлось людей, способных взять руковод­ство в свои руки, провести съезд и вместо незаслуженно арестованного Анатолия Лукьянова избрать нового лидера. Наши прославленные спецслужбы оказались «плюшевыми медвежатами»: в нужное время они не смогли защитить государ­ство, а ведь только офицеров КГБ СССР тогда было порядка 200 тыс. человек! Это совершенно точные данные, уверяю вас. И всю эту огромную офицерскую армию кормил народ, обеспечивая им уровень жизни, в два-три раза превышавший уро­вень жизни в целом по СССР.

– А что Ельцин?

– Надо сказать, что он активно содей­ствовал распаду союзных структур власти. Президент России внезапно возвысился, почувствовал большую власть в своих руках и фактически взял Горбачева в заложники.

Судьба СССР, по сути дела, оказалась в ру­ках Ельцина и его «советников»! Пока Горба­чев был силен, возле Ельцина находилось не так много людей, все основные вопросы мы обсуждали втроем – Ельцин, я и Иван Сила­ев. А после поражения ГКЧП набежали вся­кие «деятели» и стали давать свои «советы». Как потом выяснилось, некоторые члены на­шего российского правительства сознатель­но действовали во вред, стараясь ухудшать положение со снабжением населения, чтобы затем обвинить в нарастающих проблемах в стране Горбачева! Например, ими была приостановлена работа почти 30 заводов та­бачного производства, многих текстильных фабрик (ввиду «необходимости ремонта»). В той ситуации главной задачей было не дать развалить Российскую Федерацию, ведь процесс распада Советского Союза автоматически переходил на РФ.

– Кто, с вашей точки зрения, нанес Союзу смертельный удар: Горбачев, Ельцин или гэкачеписты?

– Что касается уничтожения СССР, то первый удар по Союзу был нанесен армян­скими националистами в Нагорном Караба­хе в 1988 году. Эти события продемонстри­ровали огромную слабость Горбачева как главы государства. Вторым ударом по СССР стало провокационное проталкивание идеи о необходимости разработки и подписания Союзного договора. ГКЧП и попытка пут­ча явились уже третьим ударом. Все эти три фактора равнозначны по своему разруши­тельному влиянию. А окончательно доби­ла Советский Союз встреча Ельцина в пра­вительственной резиденции «Вискули» в Беловежской Пуще с президентом Укра­ины Леонидом Кравчуком и председателем Верховного Совета Белоруссии Станисла­вом Шушкевичем. 8 декабря 1991 года они распустили СССР, нанеся ему окончатель­ный, смертельный удар. Ведь до этого ро­кового дня еще сохранялась возможность изменить ситуацию, избрать других руково­дителей и спасти Союз. А эти трое лишили кого бы то ни было шансов укрепить СССР.

– Сожалеете ли вы о том, как дей­ствовали в августе 1991 года? Не счи­таете, что оказались не по ту сторону баррикад?

– Мне часто задают этот вопрос, но он кажется мне в какой-то степени бес­смысленным. Повторюсь, люди, вошед­шие в ГКЧП, мне не были чуждыми, я в них не видел противников. Как руководитель Верховного Совета РСФСР, я с ними со­трудничал до переворота. Они всегда шли мне навстречу в решении наших, россий­ских вопросов. Против них я выступил по причине использования ими заговорщи­ческих, незаконных методов, отвергаемых обществом. В условиях демократических преобразований подобные методы недо­пустимы, они вызвали у меня протест. По­этому не может быть места для сожалений.

– А о распаде СССР вы сожалеете?

– Конечно. Нормальный человек не мо­жет не сожалеть о гибели своего государ­ства. Советский Союз был уникальным го­сударственным образованием, созданным в результате гениального социального экс­перимента глобального масштаба. Ученые всего мира должны были холить и лелеять этот эксперимент, в ходе которого (при всех известных отклонениях от социализма) был дан толчок подлинному развитию личности, созданию нового, уникального общественно­го строя. Отсюда проистекали все немысли­мые успехи, которые были достигнуты Совет­ским Союзом. Этот величайший социальный эксперимент и в наши дни надо всесторонне анализировать и изучать, эти знания очень пригодятся будущим поколениям. Проком­мунистические, социалистические, коллек­тивистские идеи возникли еще в глубокой древности: в трудах античных философов, та­ких как Аристотель, Платон и другие, встре­чаются идеи равенства и справедливости. Вспомните также бессмертные книги Томма­зо Кампанеллы и Томаса Мора. Идеи социа­лизма вечны, и они еще понадобятся Чело­вечеству и Цивилизации.

Источник: историк.рф

Фото: ТАСС

List of Comments

No comments yet.