Битва за Сирию

Featured Image

Вооруженный конфликт в Сирии продолжается на протяжении уже пяти лет. То, что изначально виделось как всплеск очередной волны демократизации, широко известной под названием «Арабская весна», сейчас переросло в многоуровневый региональный конфликт, в котором официальный Дамаск, обособившийся от западных стран, борется с целым рядом различных группировок, в том числе и ИГИЛ[1]. Что касается международного измерения сирийского конфликта, для него характерны нежелание США быть вовлеченными в него и прямо противоположная ему готовность России участвовать, в то время как голоса других региональных игроков вообще не слышны. Для того чтобы продемонстрировать многообразие мотивов международных акторов, МАЦ «Rethinking Russia» побеседовал с Кристофером Филлипсом, доцентом Школы политики и международных отношений Лондонского университета Королевы Марии, сотрудником Программы по Ближнему Востоку и Северной Африке «Чатем Хаус», недавно опубликовавшем книгу «Битва за Сирию: международное соперничество на новом Ближнем Востоке», посвященную международному измерению конфликта.

Rethinking Russia: Основная мысль Вашей книги заключается в том, что в сирийском конфликте ключевую роль сыграли международные факторы. О каких именно факторах идет речь?

Кристофер Филлипс: Я делаю акцент на трех основных тезисах относительно того, как международные факторы одновременно привели к эскалации конфликта и придали ему затяжной характер. Главный вывод заключается в том, что именно международный контекст, в котором началось восстание в Сирии, стал ключевым фактором перерастания недовольства на местном уровне в масштабную гражданскую войну.

В 2011 году обстановка на Ближнем Востоке менялась, все еще оправляясь от вторжения коалиционных сил в Ирак в 2003 году. Война в Ираке «спустила с цепи» огромное количество различных группировок, которые стали дестабилизировать регион. Она ослабила Соединенные Штаты Америки, которые привыкли доминировать в регионе. Тогда Вашингтон попытался сменить режим в Ираке: режим Саддама Хусейна был свергнут, однако восстановить мир в стране так и не удалось. Такое развитие событий изменило восприятие американской мощи как внутри страны, так и на международной арене. Как следствие, американцы уже не хотели так активно вовлекаться в дела Ближнего Востока. Когда Барак Обама пришел к власти, он придерживался точки зрения, что Джордж Буш-младший напрасно так активно участвовал в иракских делах и что он имеет право отступить. С самого начала президентского срока Обамы США уже не были готовы так активно проявлять себя в регионе, как они делали это ранее.

В условиях такого вакуума резко проявили себя многие другие государства. Среди них – амбициозные Катар и Турция, которые каждый по своему выиграли от политических и экономических последствий событий 2003 года в Ираке. Оба государства видели в сирийских событиях возможность укрепить свои позиции. На сцене появились также Иран и Саудовская Аравия, вражда между которыми длится со времен революции 1979 года, и своего рода барьером между которыми до 2003 года являлся Ирак. После свержения Саддама Хусейна Иран получил возможность распространять свое влияние на Ирак и вообще на весь внешний мир, и это обеспокоило Саудовскую Аравию. Когда в Сирии вспыхнули восстания, Иран понимал, что если он потеряет Сирию, то потеряет и все, что ему удалось получить незадолго до этого, а Саудовская Аравия понимала, что перетянуть Сирию на свою сторону – это возможность, которую нельзя упускать.

Конечно, не могла остаться в стороне и Россия, которая помнила провал США в Ираке в 2003 году и воспринимала Сирию как открывающуюся возможность. После окончания холодной войны Россия вела себя весьма скромно, возможно, она была ослаблена, но по мере того, как проходило время, в 2000-е годы, она становилась все более и более уверенной и оказалась готова выйти из тени. Когда в Сирии, являющейся союзником России, начались волнения, Россия была обеспокоена тем, что, если союзники США одержат в Сирии победу, она потеряет еще одну ближневосточную страну в пользу Америки. По прошествии некоторого времени Москва стала воспринимать Сирию как возможность извлечь выгоду из слабости США и продемонстрировать, что Россия всегда рядом со своими союзниками, в противовес американской политике в Сирии.

Все вышеупомянутое привело к ситуации, когда эти шесть внешних акторов – Турция, Катар, Россия, США, Саудовская Аравия и Иран – не встревоженно смотрели на происходящее в Сирии, восклицая «там идет гражданская война, мы должна попытаться остановить ее», а, скорее, смотрели на это как на возможность реализовать свои собственные региональные амбиции. Важно принимать во внимание региональный контекст, в котором развиваются события.

Второй вывод заключается в том, что в ситуации развязанного конфликта индивидуальные решения принимаемые этими политиками сыграли ключевую роль в смещении баланса от внутренних протестов к гражданской войне. Внешние акторы поспособствовали жестокостям гражданской войны. В своей книге я делаю акцент на роли США в разжигании этой войны. Странно, что Соединенные Штаты, который сейчас ослаблены и не заинтересованы во втягивании в ближневосточные дела, в то же время рассуждают с ястребиных позиций. В августе 2011 года Барак Обама призвала Асада отступить, а в августе 2012 года заявил, что, если правящий режим в Сирии прибегнет к  химическому оружию, то это станет критической чертой. Такая риторика говорит о том, что США планируют потеснить Асада и осуществить бомбардировки Сирии, как было в Ливии и Ираке.

RR: Особенно учитывая то, что английской язык предлагает так много альтернатив для выражения своих мыслей, например, «Асад может захотеть рассмотреть возможность своей отставки» вместо «Асад должен покинуть свой пост»…

КФ: Именно. Это весьма агрессивная риторика. Примечательно то, что сейчас из приватных интервью Обамы (я также беседовал с некоторыми руководящими лицами из его администрации) мы знаем, что он никогда не хотел быть втянутым в сирийские события, надеялся ограничиться этой риторикой и не планирует продолжать. Однако никто не донес это до Ближнего Востока.

RR: Как так получилось, что «арабская улица» так и не поняла, что США не намерены вмешиваться, и некоторые ее представители продолжают призывать Вашингтон к более активным действиям и обвинять Обаму в нерешительности?

КФ: На Ближнем Востоке преобладает миф о том, что Соединенные Штаты невероятно могущественны: только посмотрите на вооружение, которое они использовали в Ираке и вообще везде, эта страна, должно быть, стоит за всеми процессами, происходящими в мире. Это и порождает теорию заговора. И этот миф поддерживают и распространяют как союзники США, так и их враги. Иран и Сирия говорят: «Посмотрите, как могущественны Соединенные Штаты, а мы противостоим им!» Саудовская Аравия и Турция говорят: «Посмотрите, как могущественны Соединенные Штаты, а мы их союзники». Когда лидер такого государства говорит, что Асад достиг критической линии, все думают, что он действительно так считает. И для людей оказалось настоящим шоком то, что никакая помощь им так и не была оказана. Именно это и сыграло ключевую роль в нарастании конфликта, поскольку люди с гораздо большей готовностью брали в руки оружие, когда полагали, что вот-вот Соединенные Штаты придут им на помощь. Исходя из проведенных мной интервью, я могу сказать, что ближайшие американские союзники – Саудовская Аравия, Турция и Катар – заверяли сирийскую оппозицию в том, что США скоро осуществят интервенцию, и все, что им нужно сделать, это заполучить какой-либо кусок территории и ждать прихода Соединенных Штатов. Эти государства побуждали оппозицию воевать, а не садиться за стол переговоров.

В свою очередь, Россия и Иран также не могли не отреагировать на жесткую риторику США. Они не знали, блефует ли Вашингтон или нет, и изначально не были уверены в том, как себя вести, поскольку, конечно, не одобряли поведение Асада, расстреливавшего людей на улицах. Иран направил в Дамаск советников, которые просили Асада остановиться, объясняя, что Иран поддерживает его, но он должен прекратить убивать людей. Когда Соединенные Штаты заявил, что Асад должен уйти в отставку, Россия и Иран резко поменяли свое видение и стали воспринимать происходящее как региональный конфликт и противостояние США. Поддержка Асада стала чем-то вроде священной цели. Асад не может проиграть, так как, если он проиграет, Вашингтон выиграет.

Таким образом, Соединенные Штаты используют агрессивную риторику, но на самом деле не планируют действовать в соответствии с ней. А эта риторика играет важную роль в сирийском конфликте, поскольку подталкивает многие другие стороны (зачастую это происходит непреднамеренно) к конфликту.

Третья мысль заключается в том, что, когда начинается военный конфликт, на него влияют два процесса, которые и придают войне большую вероятность. Целый ряд государственных лидеров, когда начинается конфликт, подталкивают людей к развязыванию войны. Когда началась война в 2012-2013 годах, они внесли свой вклад в пролонгирование конфликта. Они сделали это с помощью так называемой «сбалансированной интервенции». Хотя в конфликт может вмешаться один актор, который может оказать необходимую для победы поддержку одной из воюющих сторон, вмешиваются сразу несколько акторов. Они оказывают военную, финансовую помощь, как в случае Ирана – посылают свои войска или – как в случае России в 2015 году – самолеты всем сторонам конфликта. Они обеспечивают каждую из сторон необходимой поддержкой для того, чтобы те могли бороться, но не обеспечивают в достаточной мере для того, чтобы они могли одержать победу. В случае сирийского конфликта это касается обеих сторон. Сторонники Асада (Россия и Иран) на протяжении всего конфликта оказывали ему бо́льшую помощь, нежели его противники – оппозиции, однако этой помощи не было достаточно для того, чтобы он смог победить. Асад по-прежнему слишком ослаблен для того, чтобы вернуть контроль над всей Сирией. Нельзя сказать, что это полный тупик, поскольку конфликт то затихает, то вспыхивает с новой силой, но сейчас он находится в таком состоянии, когда ни одна из сторон не сможет одержать победу. Ни одна из них не обладает необходимыми ресурсами для победы, им хватает ресурсов только на то, чтобы продолжать противостояние, но и они на исходе.

RR: Но действительно ли справедливо говорить, что США ограничились только риторикой? А как же поддержка оппозиционных групп, действие через союзников, бомбардировки ИГИЛ и другое?

КФ: Конечно, Соединенные Штаты участвовали в сирийском конфликте по многим направлениям. Это большое заблуждение полагать, что они вообще никак не участвовали. Они многое сделали. Когда люди жалуются, что США не вмешались, они имеют в виду то, что Вашингтон не направил в Сирию свои войска для подавления Асада. Но США наносили воздушные удары по ИГИЛ, оказывали поддержку оппозиции (поддержку политическим эмигрантам, формированиям вооруженной оппозиции). С июня 2013 года или даже раньше ЦРУ участвовало в программе по вооружению некоторых бойцов оппозиции через Иордан и, возможно, также через Турцию. На каком-то этапе существовала специальная программа Пентагона по вооружению различных отрядов повстанцев для борьбы с ИГИЛ, а недавно стало известно о том, что они оказывали военную и другую помощь курдским бойцам через Демократические силы Сирии. Тем не менее, по американским стандартам все это  – весьма скромные меры. Они весьма разборчиво подходили к вопросу о том, кто получит это вооружение, и были обеспокоены серьезным преобладанием джихадистов в рядах оппозиции.

RR: Как Вы интерпретируете политику России в отношении Сирии? Какое значение Вы придаете в этом контексте борьбе с ИГИЛ?

КФ: Для понимания российской политики в отношении Сирии в ней нужно выделить два этапа. Вплоть до 2014 года Россия была сосредоточена на защите Сирии. Примерами этого являются поддержка Асада в ООН, финансовая и военная помощь. При этом главным союзником Сирии в тот период был Иран, а не Россия. Один российский эксперт сказал мне, что для России речь шла не столько об Асаде, сколько о смене режима. Москва хотела предотвратить смену режима в Дамаске. Москва и Тегеран серьезно опасаются того, что, если он произойдет в Дамаске, они будут следующими. Вмешательство в украинский кризис скорректировало позицию Владимира Путина по Сирии. Полагаю, он увидел возможности для решения вопросов отношений с США. Появилась возможность укрепить позиции России. Я был в Москве как раз после присоединения Крыма к России, и я видел, что это был очень популярный шаг, даже несмотря на последовавшие за ним санкции. Путин хочет иметь хорошую репутацию на международной арене, он хочет, чтобы его признавали мировым лидером, а не изгоем. Он может уверять россиян в том, что он заботится о русском населении постсоветского пространства, но на самом деле он стремится к тому, чтобы участвовать во всех мировым событиях и восприниматься мировым сообществом как ровня американскому президенту. Именно поэтому Сирия и рассматривалась им и его окружением как хорошая возможность. Вмешательство предполагало, что Россия могла вступить в сирийский конфликт, стать ключевым международным актором по Сирии и, тем самым, вынудить Америку возобновить коммуникацию с ней, поскольку после интервенции сложилась бы ситуация, когда для того, чтобы решить проблемы в Сирии, необходимо было бы посоветоваться с Москвой. И эта смена курса Путиным была абсолютно осознанной.

RR: Это сработало?

КФ: Я вернусь к этому. То, о чем я говорил, было его основной мотивацией, но не единственной. Не стоит недооценивать важность «борьбы с ИГИЛ». Я думаю, Владимир Путин действительно был обеспокоен этим. Россия исторически сталкивалась с проблемой джихадизма. Давайте не будем забывать о взрыве в аэропорту Домодедово в 2011 году, о котором забывает Запад. Запад считает, что Путин циничен, когда говорит о необходимости противостоять ИГИЛ. Однако в России существуют реальные опасения, и, конечно, большое количество выходцев с Кавказа отправились воевать в Сирию.

Однако многие эксперты задаются вопросом о том, зачем Путин фактически атакует все группировки, противостоящие Асаду, если его целью является борьба с ИГИЛ? Я вижу здесь определенную долю цинизма, однако российские руководящие лица, с которыми я общался, говорили мне, что они видят присутствие Асада в Сирии как своего рода защиту от ИГИЛ. Они полагают, что, если он будет свергнут, умеренной ли оппозицией или еще кем-то, ИГИЛ возьмет верх. Для России сохранение власти в руках Асада и нейтрализация его врагов, вне зависимости от того, умеренны ли или радикальны их взгляды, являются способом борьбы с ИГИЛ. Я думаю, российскую политику в отношении Сирии нужно трактовать таким образом.

RR: Как Вы считаете, почему эту связь никто не замечает? Может быть стоит возложить ответственность за это на российскую армию, которая недостаточно взаимодействует с дипломатическим корпусом? Или, возможно, Россия пытается донести это, но ее не слушают?

КФ: По итогам своих интервью в России я понял, насколько хорошо российские дипломаты были информированы о происходящем в Сирии. Я не общался с большим количеством представителей военных кругов, поскольку на тот момент военная операция России в Сирии еще не началась. Но я был уверен, что дипломаты понимали, что именно происходило в Сирии. Кроме того, они четко понимали позицию США. Сергей Лавров с самого начала знал, что администрация Обамы не хочет участвовать в операциях на Ближнем Востоке.

Однако, если бы меня попросили критически оценить действия российских внешнеполитических ведомств, я бы сказал, что они имели не совсем корректное представление о сирийском режиме. Они имели весьма четкое представление о геополитических  факторах, но предполагали (и это как раз связано с Вашим вопрос о том, сработала ли российская стратегия), что эта война была не такой серьезной и что, если бы такая великая держава как Россия вступила в нее, то смогла бы положить ей конец в течение полугода. Россия переоценила мощь армии Асада. Он старательно расхваливал свою армию Москве, а в последствии она поняла, что это армия не такая и боеспособная машина, а, скорее машина, которая еще не развалилась только потому, что держится на скотче. Россия также недооценила степень присутствия Ирана в Сирии. Иногда складывается впечатление, что Россия и Иран сходятся во мнениях по Сирии, но это не так. Сейчас им выгодно сотрудничать, но они преследуют совершенно разные цели относительно происходящего в Сирии. Если посмотреть, где расположены их базы, то станет понятно, что для Ирана представляет интерес доступ к Хезболле, поэтому он фокусируется на полосе территории от аэропорта Дамаска через южную часть города и горы Каламун до Ливана. Русские же располагаются на побережье с базой в Тартусе. Кроме того, они делают акцент на разные группировки: Россия – на сирийские вооружённые силы, сирийских алавитов и христиан, а Иран – на отряды народных ополченцев, национальные оборонительные отряды, которые он и помог создать, и на представленных в небольшом количестве шиитов. И Россия, и Иран хотят сохранить Асада у власти, но их стратегии реализуются параллельно друг другу, и, я полагаю, это один из просчетов России относительно Сирии. Она полагала, что сможет диктовать условия. Но за последние 3-4 года иранцы очень глубоко проникли в сирийский режим, а Россия имеет на него весьма ограниченное влияние, поскольку у Асада есть другой покровитель, к которому он может обратиться, если Россия будет направлять его не в ту сторону. Произошел интересный инцидент, когда три недели назад было нарушено очередное соглашение о прекращении огня, и нарушили его не русские. Его нарушили сирийцы и иранцы, а Россия была вынуждена их догонять. Тот факт, что у Сирии хватило смелости так поступить, свидетельствует о том, что она не испытывает благоговейного страха и трепета перед Россией. Сирия уверена, что она может заставить Россию и Иран померяться силами. Как это ни парадоксально, ослабленный диктатор Асад все это время умудрялся вводить в заблуждение две крупные державы, преследуя собственные цели. Я вовсе не уверен, что российские военные имеют четкое представление о том, как выпутаться из Сирии, если им не удастся добиться желаемого результата.

Однако я должен отметить, что Москва понесла не слишком много потерь в ходе войны в Сирии. По официальным данным, погибло всего 20 российских военнослужащих. Безусловно, это ужасная трагедия для их семей. Но ровно такое количество жертв понесла Турция за полтора месяца. Что касается финансовой составляющей, по оценкам, один день в Сирии стоит России порядка 4 млн долларов США, но размер военного бюджета России достигает 50 млрд долларов США в год, а кроме того, после того как Россия продемонстрировала в Сирии свое оружие, она уже заключила целый ряд новых военных контрактов на 7-8 млрд долларов США. Таким образом, в каком-то смысле это вполне выгодно с финансовой точки зрения. В то время как многие эксперты ждут, когда Россия увязнет в сирийском болоте, я считаю, что ей будет гораздо сложнее выйти оттуда, поскольку в данный момент операция для нее не настолько затратна, чтобы прекращать ее, не имея на то собственного желания.

RR: Могли бы Вы прокомментировать российско-турецкие отношения? Существовала серьезная напряженность, произошел такой ужасный инцидент, затем были санкции, извинения, а сейчас все вернулось в норму. Это так?

КФ: Российско-турецкие отношения сейчас находятся в весьма странном состоянии. Речь идет о дисбалансе власти в регионе. У Эрдогана раздутое мнение о важности и мощи Турции. Он понимал, что для Турции не составит труда направить свои подразделения в Сирию или Ирак, и по ошибке применил тот же подход к России, когда она вошла в Сирию, и, убил российских летчиков, вызвав всеобщее непонимание. Эрдоган просто не привык к соперничеству в регионе. А Россия очень быстро и жестко ответила на это введением санкций. Турецкая экономика сильно пострадала, отток российских туристов из Турции был огромным. Россия жестко действовала по отношению к Турции и вынудила ее пойти на попятную. Турция изменила свою позицию по Сирии, умерила агрессию по отношению к Асаду, выдвинула на первый план борьбу с ИГИЛ и в каком-то смысле загладила свою вину, извинившись перед Россией. Фактически Россия вынудила Эрдогана признать свою вину, и он согласился. Санкции были сняты. Сейчас, скорее, Турция согласует свои позиции с Россией, нежели наоборот.

В данном случае любопытно было то, что Россия использовала исключительно свою экономическую мощь. Она не угрожала Турции вторжением, она просто дала понять, что, с экономической точки зрения, Турция гораздо больше нуждается в России, чем Россия – в Турции.

RR: Как Вы считаете, проводилась ли какая-либо подготовка накануне крымских событий? В Турции проходило множество протестов в защиту прав крымских татар, гораздо больше, чем где бы то ни было…

КФ: Все это было связано со стремлением Эрдогана быть маяком для мусульманских меньшинство за пределами Турции – будь то туркмены в Сирии, татары в Крыму или босняки в Боснии. Он хочет выглядеть героем. Мне его мотивы кажутся циничными, я не думаю, что он действительно заботится обо всех этих людях. Он пытается сделать так, чтобы это оценила аудитория внутри его страны. Он никогда не собирался предпринимать какие-либо действия по отношению к крымским татарам или боснякам, он просто хочет, чтобы турки воспринимали его как сильного регионального лидера. И это аукнулось ему в Сирии, где радикализировались направленные им туда подразделения, и сейчас Турция обвиняется в содействии подъёму ИГИЛ по причине того, что она закрывала глаза на то, как они неоднократно пересекали границу. Почти все это вытекает из личных взглядов Эрдогана, а не из стратегических интересов Турции.

RR: Могли бы Вы охарактеризовать позиции шести стран, о которых мы говорили, в Сирии в данный момент? Особый интерес представляют Соединенные Штаты во главе с новым президентом Дональдом Трампом.

КФ: В этой войне никто не победил. Никто не улучшил свои позиции по сравнению с январем 2011 года. Для всех ситуация только усугубилась, различаются только степени. Обобщая, все государства, которые хотели свергнуть Асада – США, Саудовская Аравия, Катар, Турция – ослабили позиции. Все они потратили много усилий на то, чтобы избавиться от него, но безуспешно. В глазах своих союзников Соединенные Штаты теперь выглядят гораздо слабее. Саудовская Аравия, Катар и Турция хотели, чтобы Вашингтон возглавил их борьбу с врагом, но Обама решил, что это не в интересах его страны. Он считает, что его решение пошло на пользу США, даже несмотря на то, что оно, вероятно, не пошло на пользу ближневосточным странам.

Позиция Америки сейчас будет определяться действиями нового президента. Мы с трудом представляем, каким будет Трамп на внешнеполитической арене. Мы можем полагаться только на его предвыборную риторику, при этом разграничивая, что так и останется лишь риторикой, а что он действительно может реализовать на практике. Пытаясь охарактеризовать его кампанию, пожалуй, можно сказать, что он сторонник обособленности, а не многостороннего сотрудничества в решении тех или иных задач. Кажется, он скептически настроен к принятию решений по Сирии в рамках ООН или НАТО. Теперь менее вероятным кажется проведение какой-либо совместной кампании на подобии кампании по борьбе с ИГИЛ. Из этого можно сделать вывод, что Трамп вряд ли будет предпринимать какие-либо действия против Асада. Он высказывался против ИГИЛ, следовательно он, вероятно, продолжит линию Обамы. Он также заявлял о своем восхищении Владимиром Путиным. Возможно, будет выдвинут проект соглашения, по которому Америка прекратит оказывать помощь повстанцам в Сирии и предоставит разрешение сирийского кризиса полностью Владимиру Путину. При этом будет предполагаться, что на самом деле России будет крайне сложно урегулировать этот кризис. Вероятно, за такой жесткий подход Трамп подвергнется критике, но он играет на аудиторию внутри страны, которая неоднократно заявляла, что больше не хочет вовлечения США на Ближний Восток. Но, конечно, мы не знаем, будет ли Трамп следовать своим предвыборным обещаниям или же изменит свои взгляды, как только столкнется с реалиями работы на высшей должности.

Что касается государств, поддерживавших Асада – Ирана и России – также нельзя сказать, что они укрепили позиции. В январе 2011 года у них был союзник, который полностью контролировал территорию Сирии, которая тогда еще была стабильным государством. Сейчас они тратят огромные объемы финансовых средств на спасение небольшой полоски земли, которая позволяет им говорить «Асад не свергнут, мы победили». Но огромная территория сейчас ни кем не управляется, и это опасно для обеих стран. И мы по-прежнему не знаем, кто одержит победу. Иран и Россия могут заявлять о временном усилении своих позиций, но мы не знаем, насколько оно устойчиво. Единственный способ сохранить его и заявить о победе – выйти из Сирии, а если они хотят застрять там на 15-20 лет, то в долгосрочной перспективе это может оказаться весьма затратной во всех смыслах кампанией.

Беседовала Юлия Нетесова

[1] Деятельность террористической организации ИГИЛ запрещена в России.

List of Comments

No comments yet.