Нескромное обаяние популизма

Featured Image

Борис Кагарлицкий

Директор Института глобализации и социальных движений

В текстах политических аналитиков пишущих про события в Западной Европе и США всё чаще мелькает термин «популизм». Этим словом обозначают практически все новые движения, левые и правые, стремительно поднимающиеся на поверхность общественной жизни за последнее время.

В Америке и в Британии мы видим новых политических лидеров Берни Сандерса и Джереми Корбина, собирающих на улицах и площадях массовые митинги своих молодых сторонников, в Испании и Греции новые партии «Подемос» и «Сириза» потеснили традиционные левые организации, а во Франции поднимается народное движение «Nuit Debout» против реформы трудового законодательства, которое с опозданием на несколько лет повторяет траекторию испанских «Рассерженных», из которых выросла партия «Подемос».

Но и на правом фланге мы видим движения, получившие ярлык популистских, — достаточно вспомнить Национальный Фронт во Франции, Лигу Севера в Италии или «Истинных финнов». Любопытно, что мы то и дело обнаруживаем появление на левом и правом фланге движений, являющихся как бы тенью, зеркальным отражением друг друга. В Америке противоположностью Берни Сандерса является Дональд Трамп. В Испании такой же тенью «Подемос» стало «Движение граждан». А «Nuit Debout», вырастающее из уличных протестов нынешней весны, если оно, конечно, дорастет до политической организации, может стать своего рода левым эквивалентом Национального Фронта.

Ещё дальше справа стоят организации, вызывающие мысль о возрождении фашизма. Та же «Альтернатива для Германии». Все эти партии и группировки не только стремительно растут, но, что особенно важно, растут в значительной мере на одной и той же социальной почве: избиратель левых и правых движений часто принадлежит к одному и тому же слою.

Соответственно, их лидеров дружно называют «популистами», обращая внимание в основном на их личные качества, ораторские способности или умение работать с массовой аудиторией.

Но что же, однако, означает этот термин, столь активно и без объяснений используемый прессой? Легче всего было бы обвинить журналистов и коллег-политологов в поверхностности и в стремлении свести разнообразные сложные события к какой-то простенькой формуле, удобной для объяснения и мыслительного переваривания. Но в том-то и дело, что мы действительно наблюдаем новую глобальную тенденцию, нуждающуюся в осмыслении.

Вопрос лишь в том, какой смысл вкладывают в слово «популизм» разные авторы.

С точки зрения либеральных комментаторов, популизм это всё, что им не нравится, но почему-то нравится населению. Ясное дело, что неолиберальные реформы непопулярны, а призывы повысить заработную плату или создать новые рабочие места находят отклик у граждан.

При этом, по логике либералов, непопулярные меры всё равно необходимы, а меры, пользующиеся поддержкой большинства людей и направленные на улучшение их жизни, заведомо обречены на провал, просто потому, что такой вердикт заранее выносится соответствующими командами идеологически мотивированных экспертов.

Разумеется, здесь имеет место двойное умолчание.

С одной стороны, умалчивается о том, что «популистские» меры часто, хотя и не всегда, приводили к успеху (повышался рыночный спрос, оживлялась хозяйственная жизнь, увеличивались темпы роста экономики), а напротив, проверенные рецепты неолиберальных экспертов на протяжении последних десяти лет неизменно проваливаются — глобальный кризис оказался столь глубоким, затяжным и масштабным именно потому, что все основные страны мира дружно провели «непопулярные, но необходимые реформы», которые должны были резко ускорить мировой экономический рост, а на практике привели к его замедлению.

С другой стороны, осуждая население за то, что оно не склонно одобрять меры, понижающие его уровень и качество жизни, либеральные идеологи забывают упомянуть реальных бенефициаров подобных мероприятий — финансовый капитал и транснациональные корпорации, у которых как раз все эти меры пользуются неизменной популярностью.

Исходная идея либерального экономиста состоит в том, что имеется некоторый набор решений, которые является правильным «вообще», безотносительно к тому, в чьих интересах данные решения срабатывают. Что, парадоксальным образом, противоречит политической теории тех же либеральных мыслителей, доказывающих, что свобода и демократия основываются на разнообразии и соревновании интересов. Другое дело, что они видят только интересы частные и личные, игнорируя интересы общественных групп.

Значит ли это, будто «популизм» — миф, сконструированный либеральными публицистами? Отнюдь нет. Просто реальное содержание и смысл популистской политики имеют очень мало общего с тем, что о ней говорят либеральные критики.

Популизм появляется там, где жесткие границы между классами размыты, где институты ослаблены, общество атомизировано, а социальная солидарность не обеспечена повседневной практикой. Традиционные идеологии классовой солидарности, провозглашавшиеся социал-демократами с середины XIX века, опирались на определенную организацию производства и общества, но одновременно и на сознательную работу тысяч активистов и организаторов, превращавших, по выражению Маркса, «класс в себе» в «класс для себя».

Те, кому не нравится трактовка Карла Маркса, могут прибегнуть к интерпретации Макса Вебера — результат от этого не изменится: классовое единство поддерживается массой горизонтальных связей, которые с течением времени консолидируются, институционализируются, упорядочиваются и обретают символическое значение, не переставая работать практически, к выгоде людей, в эту систему связей включенных.

Увы, такая ситуация, характерная для конца XIX и большей части ХХ столетия, ушла в прошлое. Новые технологии и новое глобальное разделение труда разрушили традиционную организацию промышленности, отодвинули на задний план многие профессии, изменили образ жизни людей, их мотивации, форму и содержание их труда. Общество отнюдь не стало бесклассовым, как раз напротив, противоречия обостряются, по мере того, как вместе со старым рабочим движением и старыми левыми партиями ослабляется и социальное государство.

Но размытыми оказались прежние границы между социальными группами, разрушены прежние связи. Общество оказалось атомизировано, разобщено, дезорганизовано. Программист или фрилансер может работать в собственной квартире, теша себя иллюзией, будто работает на себя, а не на заказчика, квалифицированный рабочий не видит ничего общего между собой и подметающим улицы мигрантом, а «левый» интеллектуал, денно и нощно сокрушающийся о судьбе мигрантов, ни за что не заинтересуется проблемами того самого рабочего или даже своего коллеги из университета, стоящего на более низком уровне академической иерархии.

На первых порах таким разобщенным и деморализованным обществом оказалось очень удобно управлять. Ведь правящие элиты оставались едва ли не единственными устойчивыми и относительно консолидированными социальными группами, способными не только осознать свой интерес, но и вести систематическую работу по его реализации — в том числе и поддерживая репутационно-влиятельные группы либеральных интеллектуалов, правых и левых, дружно проводящих одну и ту же идеологическую линию, направленную на дальнейшее разобщение общества.

Если постмодернизм становился интеллектуальной модой, то социальный анализ — не только классовый, но и вообще любой — оказывался «вчерашним днем», как будто общество как единая система совсем перестало существовать. Лозунг Маргарет Тэтчер «общества не существует!» был дружно подхвачен мыслителями и публицистами, превратившими его в свой методологический принцип.

В свою очередь старые институты, созданные для поддержания классовой солидарности, слабели или повисали в воздухе. При этом произошло своеобразное разделение. Профсоюзы и низовые социальные организации сохранили существенную часть своей социальной базы, хоть она и сократилась. В итоге, они не столько менялись, сколько теряли влияние (после чего их обоснованно можно было представить «пережитком» уходящей индустриальной эры). Напротив, интеллектуальные и политические институты (партии, академические центры, пресса, литературное сообщество), ранее считавшиеся опорой левых, утратив связь с «организованными массами», которых рядом с ними уже не было, перешли на содержание к элитам. Не сразу, и не открыто, конечно, иначе в подобном предательстве и не было бы никакого смысла. Но по факту они встроились в систему управления.

Только вот чем предстояло управлять?

К несчастью для правящих кругов, мировой кризис выявил оборотную сторону сложившегося социального порядка: он оказался крайне неустойчив, а все те институты, люди и организации, которые финансовый капитал приобрел, потратив изрядные средства на их подкуп и приручение, оказались недееспособными. Они продались из-за того, что утратили связь с обществом, но после этого их способность воздействовать на общество, стала ещё меньше.

Атомизированное общество, брошенное на произвол судьбы элитами любого политического окраса, но почувствовавшее удар кризиса, стало сбиваться в толпы, ватаги, стаи. Тут и в самом деле на первый план выходит харизматический лидер, только фигура эта может оказаться совсем не похожа на те образы, которые мы помним в истории ХХ века. Нужен не оратор с громовым голосом, а человек, способный нащупать общественный интерес, одновременно объединяющий для большой массы и понятный для неё, способный угадать точку совпадения объективного с субъективным, потребностей с настроениями, интересов с желаниями. Показать, что решение задач возможно и просто.

Вопреки утверждениям либеральной публицистики сила нового популизма именно в очевидной и совершенно реальной осуществимости его обещаний. Другой вопрос, кто что обещает. Левые обещают перераспределить средства в пользу образования и здравоохранения, строить дороги, создавая за счет этого спрос и рабочие места. Правые обещают закрыть границы для мигрантов и усилить борьбу с преступностью. Что бы ни говорили либеральные интеллектуалы, практически осуществимо и то, и другое. Более того, Национальный Фронт во Франции уже пытается предложить обществу оба пакета одновременно.

Слабость популистских движений, как и их сила, в отсутствии четкой структуры, в спонтанности и зависимости от лидера. Греция показала, насколько беспомощной может оказаться популистская партия, приходящая к власти. Но не потому, что её программа неосуществима, а потому, что её лидеры могут оказаться слабы, неустойчивы и лишены серьезных амбиций. Однако там, где движение опирается на остатки старых классовых структур и организаций — как это происходит, например, в Англии — результат может оказаться совершенно иным: лидеры, сохраняющие связь с массовым протестом, набираются от него силы, а сами участники событий учатся.

Ответом на социальную атомизацию может стать или дальнейший распад общества или его рестуктурирование. Нынешнее состояние экономики, мировое разделение труда и социально-профессиональные роли отнюдь не являются окончательными — создание структур, более способных к стабильному и устойчивому воспроизводству, чем нынешние, является задачей, от решения которой зависит не только будущее капитализма (или его замена иным общественным порядком), но и выживание цивилизации как таковой. Политический популизм в такую эпоху становится закономерным явлением. Частью того перехода, на который все мы так или иначе обречены.

Но в зависимости от того, какой тип популизма возобладает, этот процесс приведет либо к формированию новых общественных структур и новой практической демократии, либо к окончательному социальному распаду.

Этот материал был впервые опубликован на сайте «УМ+»

List of Comments

No comments yet.